Валерий Андреевич МЕТЕЛИЦА, Президент Федерации самбо Азиатской части России, Генеральный секретарь Международной Азиатской Федерации, Заслуженный тренер СССР и России, судья международной категории экстракласса.

В 1989 году, 1 августа, Валерий Метелица собирал дома близких, потому что прошло два года со дня гибели жены, и потому что в этот день они могли бы отпраздновать свою серебряную свадьбу. Дома уже ждали первые гости, когда пришло страшное известие — по пути домой Валерия Андреевича сбил грузовик. Травмы были такими страшными, что сомнений в том, что это конец, ни у кого не возникало. На проходной моторного завода тут же вывесили некролог, где с принятым прискорбием сообщили о смерти.

Но он выжил.

Спустя несколько дней на том же месте висело объявление: «Валерию Андреевичу Метелице нужна кровь».

Люди, хорошо знакомые с Метелицей, говорят: «С его травмами можно только на скамеечке сидеть и семечки щёлкать. А он, собранный по косточкам, весь в шрамах, уже полмира объездил, соревнования организовывает, «Спарту» развивает. Неугомонный подвижник».

«Такой уж я прохиндей», — улыбается Валерий Андреевич.

Мы разговариваем на трибунах самарского Дворца спорта во время Чемпионата России по самбо. Изредка отвлекаемся, когда называют имена победителей. И болеем: я — за Урал, Валерий Андреевич — за Алтай. Говорим о войне, родителях и детстве, о беззащитности и добре — о старых, немодных вещах, которыми, в сущности, держится и длится мир.

БЕЗ ОБЪЯВЛЕНИЯ ВОЙНЫ.

В тот день мама и папа лежали на опушке около своего дома, на широком мягком одеяле. Отдыхали. Неизменно наивный сюжет — тёплое украинское солнце, щебетание птиц, копошащиеся вокруг детишки: Мира, Андрюшка да Женька. Эта жизнь имела своё ясное и понятное «завтра».

И вдруг... Шум, вой, внезапно появившиеся в небе бомбардировщики, светящиеся полосы над головой —словом, всё самое жестокое перед лицом самого кроткого.

Мама привстала: «Андрюша, что это?». Невозмутимый отец, перебравшийся к тому времени с одеяла на перекладину, продолжал выполнять какие-то нехитрые физические упражнения: «Ничего страшного. Учения».

В ту же минуту один из бомбардировщиков загорелся и со шлейфом дыма полетел вниз. Вокруг вьются самолёты. Взрыв, ещё и ещё. Отец побледнел, вытянулся и скороговоркой произнёс: «Дети, в хату!». Дома сразу включили репродуктор. Надрывный голос Левитана сообщал: «...Без объявления войны».

Они жили на Украине, фактически это была польская территория. Времени на раздумье — что делать? — не оставалось. Ещё несколько минут назад они радовались припекающему ничегонеделанию, а сейчас — спешно собирали вещи: не больше двух чемоданов на семью. Эвакуация. А как же часы, альбомы с фамильными, дорогими снимками, семейные ценности? Всё заколотили грубыми досками, крест-накрест, навсегда простившись с той, мирной, жизнью.

В следующее мгновение мама с тремя детьми ехала в кузове грузовика в неизвестном направлении. Она была на девятом месяце, и я готовился родится.

СХВАТКИ ВО ВРЕМЯ ВОЗДУШНОЙ ТРЕВОГИ.

Маму, как роженицу, определили в оборудованную под госпиталь школу. Оставив трёх детей под присмотр женщины-крестьянки, она была абсолютно за них спокойна. Схватки начались во время воздушной тревоги. Все санитары и ходячие больные укрылись в накопанных ямах (бомбоубежищ там не было), мама же ещё с одной больной оставались в классной комнате. Когда снаряды стали рваться совсем близко, та женщина, не выдержав воя падающих бомб, тоже побежала прятаться. Её убило прямо на крыльце — осколком взорвавшейся прямо в школьном дворике бомбы.

Вернувшись в палату с отбоем воздушной тревоги санитары увидели следующую картину: я лежу на кровати, кричу. А мама, забившись от ужаса под кровать, тихо плачет.

В то время, пока она находилась в этой школе, был сформирован детский дом, в который забирали всех беспризорных детей. Женщине, приютившей моих братишек и сестрёнку, удалось только Мирочку оставить при себе. Женьку и Андрюшку нашли спустя долгих два с половиной года — детдом постоянно переезжал, а в воинских сводках невозможно было разобраться.

Это была величайшая гордость мамы — всех детей сберегла и по миру не пустила. Где-то в столовой брала картофельную кожуру, отваривала, кормила нас лепёшками. Война ничем не удовлетворяется: уносит жизни отцов, заставляет голодать детей.

СЛУЧАЙ НА ПЕРРОНЕ.

Это произошло уже перед самой победой. Солдаты возвращались домой с фронта. Из вагона, остановившегося прямо напротив торгующей пирожками мамы, выбежал бравый парень. Пирожков набрал на всю свою бригаду, полные руки. В это время поезд тронулся, и так получилось, что он не успел рассчитаться. Мама кричит вслед: «Молодой человек, ну что Вы... Не рассчитались». Он: «Мамаша, у нас же денег нет. Мы с фронта. Ну, на тебе в расчёт за пирожки!». И бросает ей минные часы. Они в такой металлической оболочке — наполовину часы, наполовину пустое пространство. Туда взрывчатка вставляется. Прямо из вагона он их и кинул. Часы шлёпнулись рядом с мамой: «Ну вот, что теперь с ними делать?». Солдаты, наблюдавшие из поезда за происходящим, только и успели крикнуть: «Ничего с ними не случиться. Век будут служить».

Поезд ушёл, мама подобрала часы. Мы смотрели на них, считая минуты в ожидании отца.

И ОН ВЕРНУЛСЯ.

Это было просто и оглушительно. Мы тогда жили в комнате, простынями разделённой на четыре равные части. На четыре семьи. Однажды к нам в гости пришла старая мамина знакомая. Они сидели, разговаривали. Женщина эта несколько дней назад получила похоронку на мужа — плакали. А в слезах этих было столько веры!

Вдруг открывается дверь и появляется какой-то мужчина — заросшая бородища, не мытый, нестираный — там много было бродяг, попрошаек.

Мама сидела спиной и даже не отвлеклась, а та женщина ему и говорит: «Бог подаст!». Они продолжают разговаривать. Мужчина не уходит. «Я сказала, Бог подаст! Нечего нам Вам дать!». Мать в это время повернула голову и в небритом-неумытом мужчине узнала отца. С криком бросилась к нему, забыв про всё! Объятия, радость!

И только спустя несколько минут, когда немножко пришла в себя, обернулась... Её подруга лежала на полу вся в крови. Она не выдержала такого свидания. С похоронкой в руках пережить чужое счастье очень больно. Почти невозможно. Но она выжила. Пережила.

НУ, ГУЛЯ, ВСПЕВАЙ...

Потом мы скитались. Предприятие отца, которое в войну занималось строительством оградительных, оборонительных сооружений, теперь, после победы, восстанавливало разрушенные хозяйства, вокзалы, мосты.

И так за этим предприятием — что-то построили, переехали на новое место — передвигалась вся наша семья. Жили в вагончике, разгороженном на две семьи. Когда летом наша теплушка долго стояла в одном месте, мы успевали огород посадить. Картошку накопаем — главное наше достояние — и в специально отведённый угол в вагончике её засыплем. Сверху набрасывали одежду и вчетвером на этой куче спали. И тесно нам не было. Только холодно чуть-чуть.

Зато какая жизнь кипела в этих домиках на колёсах! Я очень любил застолья, вечера, когда в гости приходили друзья. Наварят картошки в мундирах, из чугунка высыпят на стол, а они дымятся, эти картофелины! И таким необыкновенным казался этот аромат! Потом мужчины в домино играют или в лото. Женщины песни поют. Мама у меня была очень певучая, голос поразительный! Её всё время просили: «Галина Ивановна, ну спойте, порадуйте». Она немножко стеснялась, но когда вступал отец: «Ну, Гуля. Воспевая, просят же люди», — и мать начинала... Этих песен, староукраинских, я больше никогда и ни от кого не слышал. Откуда она их знала — неизвестно.

Отец и мама — люди были разные, но в семье составляли необыкновенно слаженный дуэт. Отец из рабоче-крестьянской семьи, у него три класса сельской школы, но до такой ясности ума, до такой спокойной мудрости я всю жизнь тянусь и дотянуться не могу.

Одно его тревожило всю жизнь. Его военизированное строительное предприятие, во время войны постоянно находившееся на передовой, по каким-то нелепым документам и правилам считалось гражданским. После войны отца никогда не называли фронтовиком, не приглашали на праздничные концерты, не дарили подарков, не признавали. Как тех водителей, которые по Ладожскому озеру продовольствие возили. Отец умер с этой обидой. А мы, согласно всем этим бумажкам, так и считаемся семьёй, не пострадавшей от войны.

БОРЬБА В ОТЦОВСКИХ ГИМНАСТЁРКАХ.

Только благодаря отцу, спорт и единоборства стали главной составляющей всей моей жизни. Он был человеком недюжинной физической силы, часто рассказывал нам, как участвовал в деревенских состязаниях, как лошадь мог повалить. Как однажды перенёс поддон с черепицей весом в триста килограммов из вагона в телегу. Он был среднего роста, очень крепкий, и его личные рекорды по поднятию тяжестей человеку более крупному, мастеру спорта, недоступны. Это он привил нам любовь к силе, ловкости, победе.

Когда появилось самбо, не столько самбо, сколько слухи о нём, мы все магазины обежали в поисках учебника Харлампиева. Тренировались безо всяких тренеров, которых, впрочем, просто не было. Объединялись в небольшие группы, перекраивали отцовские гимнастёрки или рабочие спецовки, сверяя с тем, как нарисовано в учебнике. Получались самбистские куртки. Борцовские ковры нам заменяли неглубокие ямы, засыпанные опилками и закрытые покрывалами. Их шили вручную из чего придётся.

И это стремление заниматься самбо росло в нас только из высоких побуждений. Чтобы в случае каких-то боёв показать, какой ты «не лыком шитый» герой!

ЧЕСТЬ ИМЕЮ, ИЛИ ПОЧЕМУ СЕЙЧАС НЕ ТАК.

Каждое уходящее поколение считает новое — потерянным. Не так мыслят, не к тому стремятся. Будущего у них нет, перспективы нет. Наверное, это всё таки не так. Иногда читаешь высказывания мыслителей прошлого, и если не знаешь кто это сказал, кажется, что сказано это только вчера. Всё повторяется. Мы все похожи на отцов.

Сегодня я знаю очень много молодых людей, у которых есть цель в жизни, нерастраченные ценности. Светлые, хорошие люди. У меня две дочки — Виолетта и Оксана. Виолетта — художник, поэтесса. Живёт заоблачными идеями, мыслями. Недавно её в Союз художников приняли. Нет, не потеряно ничего. Просто временные трудности.

Мы подрастеряли себя немного. Сейчас вот смотрели Олимпиаду, всё сетовали — вот, нас обидели, флаг наш не почитают, косились на Ирину Роднину, не совсем согласную с общественным мнением, что нас засудили. А почему они должны с нами считаться.

Мы сами разменяли то обострённое чувство патриотизма, с которым наш народ выиграл войну, на «понятия». Деньги, государственные интересы... Забыли про простые идеалы — честь, достоинство. Раньше ведь в России на чём всё держалось: Ваше сиятельство, Ваше превосходительство, честь имею. Идея чести была выше благополучия, выше самой жизни. А сейчас... Нет, не те сейчас богатства.